- Некоторые мужчины могут любить только мертвых, - сказал он. Они ищут гробницы и запахи земного чрева. - Я знаю, - сказала она. - Другие могут любить женщину только греховно и со стыдом...
bsp; И, как музыка на море, ..
Костюм его - серый или поношенный сюртук. Бобчинский и Добчинский, оба низенькие, коротенькие, очень любопытные; чрезвычайно похожи друг на друга; оба с ..
Егор Дмитрич Глумов, молодой человек. Глафира Климовна Глумова, его мать. Нил Федосеич Мамаев, богатый барин, дальний родственник Глумова. Егор Васильич Курчаев, гусар. Голутвин, человек, не имеющий занятий. Манефа, женщина, занимающаяся гаданьем и предсказаньем. Человек Мамаева.
Чистая, хорошо меблированная комната, письменный стол, зеркало; одна дверь во внутренние комнаты, на правой стороне другая - входная.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Глумов и Глафира Климовна за сценой.
Глумов (за сценой). Вот еще! Очень нужно! Идти напролом, да и кончено дело. (Выходя из боковой двери.) Делайте, что вам говорят, и не рассуждайте! Глумова (выходя из боковой двери). Зачем ты заставляешь меня писать эти письма! Право, мне тяжело. Глумов. Пишите, пишите! Глумова. Да что толку? Ведь за тебя не отдадут. У Турусиной тысяч двести приданого, родство, знакомство, она княжеская невеста или генеральская. И за Курчаева не отдадут; за что я взвожу на него, на бедного, разные клеветы и небывальщины! Глумов. Кого вам больше жаль: меня или гусара Курчаева? На что ему деньги? Он все равно их в карты проиграет. А еще хнычете: я тебя носила под сердцем. Глумова. Да если бы польза была! Глумов. Уж это мое дело. Глумова. Имеешь ли ты хоть какую-нибудь надежду? Глумов. Имею. Маменька, вы знаете меня: я умен, зол и завистлив, весь в вас. Что я делал до сих пор? Я только злился и писал эпиграммы на всю Москву, а сам баклуши бил. Нет, довольно. Над глупыми людьми не надо смеяться, надо уметь пользоваться их слабостями. Конечно, здесь карьеры не составишь - карьеру составляют и дело делают в Петербурге, а здесь только говорят. Но и здесь можно добиться теплого места и богатой невесты - с меня и довольно. Чем в люди выходят? Не все делами, чаще разговором. Мы в Москве любим поговорить. И чтоб в этой обширной говорильне я не имел успеха! Не может быть! Я сумею подделаться и к тузам и найду себе покровительство, вот вы увидите. Глупо их раздражать - им надо льстить грубо,беспардонно. Вот и весь секрет успеха. Я начну с неважных лиц, с кружка Турусиной, выжму из него все, что нужно, а потом заберусь и повыше. Подите, пишите! Мы еще с вами потолкуем. Глумова. Помоги тебе бог! (Уходит.) Глумов (садится к столу). Эпиграммы в сторону! Этот род поэзии, кроме вреда, ничего не приносит автору. Примемся за панегирики. (Вынимает из кармана тетрадь.) Всю желчь, которая будет накипать в душе, я буду сбывать в этот дневник, а на устах останется только мед.
... Das ging alles sehr schnell: ich bin nicht schwer, und die TrXger rasten. Immerhin: alles konnte auch TXuschung sein; ich hatte hohes Fieber, hatte Xberall Schmerzen. Im Kopf, in den Armen und Beinen, und mein Herz schlug wie verrXckt; was sieht man nicht alles im Fieber! Aber als wir an den Rassegesichtern vorbei waren, kam alles andere: die drei BXsten von CXsar, Cicero, Marc Aurel, brav nebeneinander, wunderbar nachgemacht, ganz gelb und echt, antik und wXrdig standen sie an der Wand, und auch die HermessXule kam, als wir um die Ecke schwenkten, und ganz hinten im Flur X der Flur war hier rosenrot gestrichen X ganz, ganz hinten im Flur hing die groXe Zeusfratze Xber dem Eingang zum Zeichensaal; doch die Zeusfratze war noch weit. Rechts sah ich durch das Fenster den Feuerschein, der ganze Himmel war rot, und schwarze, dicke Wolken von Qualm zogen feierlich vorXber... Und wieder musste ich links sehen, und wieder sah ich Schildchen Xber den TXren 0 Ia und 0 Ib, und zwischen den brXunlichen muffigen TXren sah ich nur Nietzsches Schnurrbart und seine Nasenspitze in einem goldenen Rahmen, denn sie hatten die andere HXlfte des Bildes mit einem Zettel Xberklebt, auf dem zu lesen war: "Leichte Chirurgie"... Wenn jetzt, dachte ich flXchtig Xwenn jetzt ... aber da war es schon: das Bild von Togo, bunt und groX, flach wie ein alter Stich, ein prachtvoller Druck, und vorne, vor den KolonialhXusern, vor den Negern und dem Soldaten, der da sinnlos mit seinem Gewehr herumstand, vor allem war das groXe, ganz naturgetreu abgebildete BXndel Bananen: links ein BXndel, rechts ein BXndel, und auf der mittleren Banane im rechten BXndel, da war etwas hingekritzelt, ich sah es; ich selbst musste es hingeschrieben haben ... Aber nun wurde die TXr zum Zeichensaal aufgerissen, und ich schwebte unter der ZeusbXste hinein und schloss die Augen. Ich wollte nichts mehr sehen. Der Zeichensaal roch nach Jod, ScheiXe, Mull und Tabak, und es war laut. Sie setzten mich ab, und ich sagte zu den TrXgern: "Steck mir 'ne Zigarette in den Mund, links oben in der Tasche...
