Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
ее ничего не выражало: нет, в нем заметно было беспрестанное усилие казаться "горькой, беззащитной вдовою", какое-то подленькое притворное смирение, едва прикрывающее невежественную спесь и..
Душевная драма Катерины (по пьесе А.Н.Островского «Гроза»)
Характер состоит в способности действовать по принципам. А. Н. Островский написал много пьес из жизни купечества. Они настолько правдивы и ярки, что Добролюбов назвал их “пьесами жизни”. В этих произведениях жизнь купечества описывается как мир затаенной, тихо вздыхающей скорби, мир тупой, ноющей боли, мир тюремного гробового молчания. А если и появляется бессмысленный ропот, то он замирает уже при своем рождении. Свою статью, посвященную разбору пьес Островского, критик Н. А. Добролюбов назвал “Темное царство”. Он высказал мысль о том, что самодурство купечества держится только на невежестве и покорности. Но выход будет найден, потому что в человеке нельзя уничтожить стремление жить достойно. “...Кто сумеет бросить луч света в безобразный мрак темного царства?” — спрашивает Добролюбов. Ответом на этот вопрос послужила новая пьеса драматурга “Гроза”. Написанная в 1860 году, пьеса и духом своим, и названием как бы символизировала процесс обновления общества, которое стряхивало с себя оцепенение от тирании. Гроза издавна была олицетворением борьбы за свободу. И в пьесе это не только явление природы, а яркий образ внутренней борьбы, начавшейся в темной купеческой жизни. В пьесе много действующих лиц. Но главным из них является Катерина. Образ этой женщины не только самый сложный, но он резко отличается от всех других. Недаром критик назвал ее “лучом света в темном царстве”. Чем же так отличается Катерина от других “жителей” этого “царства”? В этом мире нет свободных людей! Ни самодуры, ни их жертвы таковыми не являются. Здесь можно обманывать, как Варвара, но жить по правде и совести, не кривя душой, нельзя. Катерина воспитывалась в купеческой семье, дома она “жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле”. Но после замужества эта свободная натура попала в железную клетку самодурства. В доме Катерины всегда было много странниц да богомолок, рассказы которых (да и вся обстановка в доме) сделали ее очень религиозной, искренне верящей в заповеди церкви. Неудивительно, что свою любовь к Борису она воспринимает как тяжелый грех. Но Катерина в религии “поэт”. Она наделена ярким воображением и мечтательностью. Слушая различные истории, она как бы видит их наяву. Ей часто снились райские сады и птицы, а когда она входила в церковь, видела ангелов. Даже речь ее музыкальна и напевна, напоминает народные сказания и песни. Однако религия, замкнутая жизнь, отсутствие выхода для ее незаурядной чувствительности повлияли отрицательно на ее характер. Поэтому, когда во время грозы она услышала проклятья полоумной барыни, то стала молиться. Когда же увидела на стене рисунок “геенны огненной”, ее нервы не выдержали, и она призналась Тихону в своей любви к Борису. Но религиозность даже как-то оттеняет такие черты героини, как стремление к независимости и правде, смелость и решительность. Самодур Дикой и вечно попрекающая и ненавидящая родных Кабаниха никогда не способны понять других людей. В сравнении с ними или с бесхарактерным Тихоном, лишь иногда позволяющим загулять на несколько дней, с ее возлюбленным Борисом, неспособным оценить истинную любовь, характер Катерины становится особенно привлекательным. Она не хочет и не может обмануть и прямо заявляет: “Обманывать-то я не умею; скрыть-то я ничего не мог)”. Любовь к Борису — это все для Катерины: тоска по воле, мечты о настоящей жизни. И во имя этой любви она вступает в неравный поединок с “темным царством”. Она не воспринимает свой протест, как возмущение против целой системы, даже не задумывается об этом. Но так устроено “темное царство”, что любое проявление независимости, самостоятельности, достоинства личности воспринимается им как смертельный грех, как восстание против основ господства самодуров. Именно поэтому пьеса кончается смертью героини: ведь она не только одинока, но и раздавлена внутренним сознанием своего “греха”. Гибель смелой женщины — это не крик отчаяния. Нет, это нравственная победа над “темным царством”, сковывающим ее свободу, волю, разум. Самоубийство, по учению церкви, непростительный грех. Но Катерина уже не боится этого. Полюбив, она заявляет Борису: “Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?” А последними ее словами были: “Друг мой! Радость моя! Прощай!” Можно оправдать или обвинить Катерину за ее роковое решение, но нельзя не восхищаться цельностью ее натуры, жаждой свободы, решительностью. Смерть ее потрясла даже таких забитых людей, как Тихон, который в глаза обвиняет мать в гибели жены. Значит, поступок Катерины был действительно “страшным вызовом самодурной силе”. Значит, в “темном царстве” способны рождаться светлые натуры, которые своей жизнью или смертью могут осветить это “царство”.
Тем временем:
... Никогда еще мне не было так мучительно тяжело не нарушить обет молчания, как в ту минуту, но потом я напомнил себе, по какой причине искал убежища, пытался скрыться от алчного мира. К тому же, надо признаться, эти двое были не так уж и далеки от истины. Как сказал мне мой директор распорядитель в тот день, когда я был уволен из фирмы: «Сейчас наблюдается одна из самых благоприятных тенденций к повышению курсов за всю историю биржи. Как же вы ухитрились потерять так много денег наших клиентов?» Мне нечего было ответить. Я вышел и направился по Уолл стрит в бар Слаттери.
— С добрым утречком, — сказал Слаттери. — Как обычно?
Как обычно? Сколько же времени я уже сижу здесь по утрам, читая «Джорнал» и накачиваясь «кровавой Мэри»?
— Слаттери, — ответил я, — позвольте задать вам один вопрос, по дружески: как по вашему, я уже превратился в пьяницу?
Он задумчиво посмотрел на меня и спросил:
— А что, это мешает вам на работе?
— Уже нет, — признал я.
Это почти все, что сохранилось у меня в памяти о том дне. Очнулся я в подсобке, лежа на животе рядом с ящиком, полным бутылок с надписью «Кана 20 20» на этикетках. С большим трудом, приложив немало усилий, я встал на колени и тщательно осмотрел одну из бутылок, в которой, судя по виду, было красное с оранжевым оттенком вино. Я отвинтил крышечку и выпил глоток. Внезапно я пришел к убеждению, что жидкость, находящаяся сейчас у меня во рту, сильно отдает смесью виноградного напитка «Кул Эйд» с аккумуляторной кислотой, хотя сам этой смеси ни разу в жизни не пробовал. Я выплюнул жидкость на пол и, шатаясь, поплелся в туалет прополоскать рот от скрипевшего на зубах осадка. Когда меня нашел Слаттери, я, уставившись в зеркало, сковыривал с зубов пятнышки, подозрительно напоминавшие частицы ржавчины. Слаттери уже закрывал заведение на ночь, но я, чувствуя неприятный вкус во рту, принялся молить о чашечке кофе. Он налил мне чашку за стойкой бара.
— Знаете что, — оказал он, когда я, обжигаясь, пытался отхлебнуть кофе, — наверно, вы не созданы для Уолл стрит. Гляжу я на вас тут по утрам и думаю, что хотите вы только одного: удрать с биржи...
