Пусть говорят с улыбкою презренья: Она есть плод обманутой мечты, - Не верь словам холодного сужденья: Они чужды душевной теплоты. О!..
Не только потому, что он был мой отец, виновник моего существования, но и потому, что труп должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем уже рассвело, и моя м..
Лепорелло Конечно. Ну, развеселились мы.Недолго нас покойницы тревожат.Кто к нам идет? Входит монах...
Харита Игнатьевна Огудалова, вдова средних лет; одета изящно, но смело и не по летам. Лариса Дмитриевна, ее дочь, девица; одета богато, но скромно. Мокий Пармевыч Кнуров, из крупных дельцов последнего времени, пожилой человек, с громадным состоянием. Василий Данилыч Вожеватов, очень молодой человек, один из представителей богатой торговой фирмы; по костюму европеец. Юлий Капитоныч Карандышев, молодой человек, небогатый чиновник. Сергей Сергеич Паратов, блестящий барин, из судохозяев, лет за 30. Робинзон. Гаврило, клубный буфетчик и содержатель кофейной на бульваре. Иван, слуга в кофейной.
Действие происходит в настоящее время, в большом городе Бряхимове на Волге.
Городской бульвар на высоком берегу Волги, с площадкой перед кофейной; направо от актеров вход в кофейную, налево - деревья; в глубине низкая чугунная решетка, за ней вид на Волгу, на большое пространство: леса, села и проч.; на площадке столы и стулья: один стол на правой стороне, подле кофейной, другой - на левой.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Гаврило стоит в дверях кофейной, Иван приводит в порядок мебель на площадке.
Иван. Никого народу-то нет на бульваре. Гаврило. По праздникам всегда так. По старине живем: от поздней обедни все к пирогу да ко щам, а потом, после хлеба-соли, семь часов отдых. Иван. Уж и семь! Часика три-четыре. Хорошее это заведение. Гаврило. А вот около вечерен проснутся, попьют чайку до третьей тоски... Иван. До тоски! Об чем тосковать-то? Гаврило. Посиди за самоваром поплотнее, поглотай часа два кипятку, так узнаешь. После шестого пота она, первая-то тоска, подступает... Расстанутся с чаем и выползут на бульвар раздышаться да разгуляться. Теперь чистая публика гуляет: вон Мокий Парменыч Кнуров проминает себя. Иван. Он каждое утро бульвар-то меряет взад и вперед, точно по обещанию. И для чего это он себя так утруждает? Гаврило. Для моциону. Иван. А моцион-то для чего? Гаврило. Для аппетиту. А аппетит нужен ему для обеду. Какие обеды-то у него! Разве без моциону такой обед съешь? Иван. Отчего это он все молчит? Гаврило. "Молчит"! Чудак ты. Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее. Иван. А вот Василий Данилыч из-под горы идет. Вот тоже богатый человек, а разговорчив. Гаврило.
....
Покорнейше проси их извинить меня на этот раз: сил, скажи, не было..." Долго он тут смеялся, отвернувшись и от меня к стене; с тем и умер. А за ним и меня отнесли. Не могла я жить без него — тоска страшная очень мне грудь надсадила. Вот и платье, в котором меня схоронили. Прелесть, что за платье такое! Белое-белое как "кипень",— с улыбкой лепечет девушка, употребляя слово своей далекой родины.— Жаль, не было вас: голову мне в это время убрали цветами, и подушку, и гроб — все завалили цветами (недороги цветы были тогда,— весной я умирала), и несли меня все наши девушки. Вы их всех знаете: те, с которыми я на одном месте работала,— они все при вас бывали у меня. Ах, помните вы, как нам весело было! Хозяйка-то нас распугивала как, помните? "Деньги, говорит, подавайте: первое число подошло". Не могу без смеха вспомнить этой хозяйки; совсем у ней "мужчинская" борода была и голос толстый такой. Я всегда думала, что она меня съест, когда, бывало, не достанешь ей денег к первому числу. Ну, прощай, сосед! Я улечу сейчас: я летаю ныне — вот посмотрите!
И действительно, словно белый голубь, то взвивалась она в далекое поднебесье, то снова спускалась ко мне, порхая перед глазами моими какою-то невиданною птицей и чаруя меня своей милой улыбкой, с которою она показывала мне недавно приобретенное уменье летать.
— Што те, комлу, што ль, надыть? — рычит недавно приехавший из самого степного села дворник, злой от вчерашнего похмелья, суровый и всклокоченный по природе.— В четверто крыльцо на третий этаж по колидору ступай, там те комла и будет.
Испугался милый призрак сурового голоса и улетел на небо, а мрачный дом по-прежнему мрачно и неустанно смотрит на улицу своими бесчисленными окнами, сторожит, должно быть, чтобы не вылетели несчастные птицы, заживо погребенные в его душных клетках; и грязный билет тоже по-прежнему бьется и трепещет на ветре своими двумя отклеившимися углами, останавливая на себе внимание проходящих...
