На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
чных аукционов, где, как в карточной игре, пылкий библиофил может в пух разориться; но зато я со всеусердием посещал маленькую лавочку, в которой додерживал немного, ..
Зная название всех наиболее известных сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал отрывки, а большей части совсем не читал...
Драма “Гроза”, написанная в 1859 году, в пору общественного подъема накануне крестьянской реформы, как бы венчала первый этап творческой деятельности Островского, цикл его пьес о “темном царстве”. Эта пьеса была необыкновенно популярна. Драма была поставлена на сценах почти всех театров России: от крупных столичных до театров маленьких, затерянных городишек. И неудивительно, ведь Островский в пьесе показал новую героиню, символизировавшую протест против старого уклада, символизировавшую ростки новой жизни. А именно так пьеса была воспринята общественностью. Даже цензоры восприняли “Грозу” именно как общественную пьесу, так как требовали от Островского вовсе убрать Кабаниху: им почудилось, что Кабаниха пародия на царя, “Николай Павлович в юбке”. По словам В. Лакшина, “Гроза” поразила современников Островского своей “поэтической силой и драматизмом рассказа о судьбе Катерины”. Пьеса была воспринята как обличение купеческих норм нравственности и произвола, господствовавших в стране. Я думаю, что никто не будет спорить с тем, что судьба Катерины действительно драматична. Она, возможно, сама того не осознавая, протестовала против самодурства и деспотизма общества, в котором жила. Ее добровольная смерть как раз и есть вызов этой самодурной силе. Но возможен ли был иной исход? После некоторых размышлений можно прийти к мнению, что теоретически у Катерины Кабановой все же был выбор. Попробуем проанализировать возможные разрешения конфликта пьесы. Первый и, пожалуй, самый желанный путь - это уехать с Борисом. Именно на это надеется бедная женщина, когда идет на последнее свидание с любимым человеком. Но Борис, этот “образованный Тихон”, не в состоянии отвечать за свои поступки, не в состоянии взвалить ответственность на себя. Он отказывает Катерине. Последняя надежда рушится. Второй путь - получить развод. Но в то время, чтобы получить развод, можно было прождать очень долго, да и нужно было пройти все инстанции, испытать все унижения. Если развод был редок в дворянских семьях (вспомним Анну Каренину), то для купеческой семьи он был просто невозможен. Третий путь - уйти в монастырь. Но мужнюю жену не могли принять в монастырь. Ее бы там все равно отыскали и вернули к мужу. Четвертый и самый страшный путь — путь Катерины Измайловой. Избавиться от мужа и свекрови, убить их. Но не может Катерина Кабанова избрать этот путь, не может причинить другому человеку боль, не может нарушить пятую заповедь “не убий”, так как необыкновенно набожна. Не могла Катерина и жить по принципу Варвары: “Делай что хочешь, лишь бы все шито да крыто было”. Натура Катерины не может смириться с ложью. Просто уйти от мужа и вернуться в родительский дом было нельзя, ее бы нашли и вернули, а ее позор лег бы на всю семью. Оставался еще один путь — жить с Тихоном по-прежнему, ведь он ее по-своему любил и простил ее грех. Но могла ли Катерина выслушивать ежедневные понукания и упреки свекрови? Да и главное не в этом. С Борисом Катерина испытала настоящую любовь, познала прелесть близости с любимым человеком, радость находиться в его объятиях. И разве можно после этого жить с нелюбимым мужем, находящимся под каблуком Кабанихи, мужем, который даже не способен защитить жену от оскорблений матери? Конечно же, нет! Полюбив Бориса, Катерина уже не могла любить никого другого. Ее цельная натура, идущая на поводу у чувства, не допускала даже мысли об этом. Она и думать о возвращении в дом Кабановых не могла: “Мне что домой, что в могилу — все равно. Да, что домой, что в могилу!.. В могиле лучше... А об жизни и думать не хочется... И люди мне противны, и дом мне противен, и стены противны!.. Жить нельзя! Грех!” Таким образом, единственным выходом для Катерины было самоубийство. Такое решение вовсе не слабость, а сила ее характера. Известно, что самоубийство в христианской традиции - величайший грех. Самоубийц хоронят за оградой церкви и не отпевают. Но и это не пугает набожную Катерину. “Молиться не будут? - восклицает она. - Кто любят, тот будет молиться...” Такой душевной одаренности и такой цельности, как у Катерины, одна награда - смерть. Безусловно, Катерина - “луч света в темном царстве”, но с ее смертью он не гаснет. Луч пробил брешь среди грозных туч - мира Диких и Кабаних. Эта брешь- язва в “темном царстве”. Смерть Катерины служит немым упреком как Борису, “слепо покоряющегося воле Дикого”, так и Тихону, “безвольной жертве страха перед матерью”. Катерина заставляет внутренне встрепенуться апатичного Тихона, который в исступлении обвиняет мать: “Вы ее погубили! Вы! Вы!” В. Лакшин писал об этой последней сцене драмы: “Эта, хоть по всей видимости и непрочная, победа перед страхом авторитета составляет содержание едва ли не самой психологически острой и смелой сцены, достойно венчающей всю драму”.
Тем временем:
...
Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помогло
бы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловал
ее в губы.
- А теперь иди, Нина. Полезай туда, вниз.
Она скользнула в люк. Земля была жесткой и сухой. Девочка легла на нее.
- Подожди. Держи вот это.
Отец дал ей одеяло. Нина расстелила его и растянулась сверху.
Она слышала, как отец говорил ей что-то. Потом крышка люка опустилась.
Девочка закрыла глаза, снова открыла. Доски пола пропускали полосы света.
Слышен был голос отца, не прекращавшего говорить. Слышен был шорох
передвигаемых корзин. В подвале стало темнее. Отец о чем-то спросил. Девочка
ответила. Она лежала на боку. Согнув ноги в коленях, она лежала, свернувшись
клубком, будто в постели, готовясь ко сну и к сновидениям. Отец сказал
что-то еще, с нежностью, приблизив лицо к доскам. Затем раздался выстрел и
звон стекла, разлетевшегося на тысячи осколков.
- РОКА!.. ВЫХОДИ, РОКА! НЕ ВАЛЯЙ ДУРАКА, ВЫХОДИ.
Мануэль Рока посмотрел на сына. Пополз к нему, стараясь не подставить
себя под выстрелы. Протянул руку к ружью на столе.
- Убирайся отсюда, черт возьми. Спрячься в дровяном сарае. Не выходи, и
чтоб ни звука, ни движения. Бери ружье и держи его заряженным.
Сын уставился на него, не шевельнувшись.
- Двигай отсюда. Делай что я говорю.
Но мальчик шагнул к нему.
Нина услышала, как пули дробью рассыпались по дому над ее головой. В
щели между досками посыпалась пыль с осколками стекла. Нина не шелохнулась.
Во дворе кто-то заорал:
- НУ ЧТО, РОКА, ПРИКАЖЕШЬ ЗА ТОБОЙ ЯВИТЬСЯ?.. СЛЫШИШЬ, РОКА? ЧТО,
ПРИКАЖЕШЬ ЗА ТОБОЙ ЯВИТЬСЯ?
Мальчик стоял, не прячась от пуль. Он взял ружье, но держал дулом вниз.
Оружие тряслось в его руке.
- Уходи, слышишь? Уходи отсюда.
Мальчик подошел к нему, с намерением встать на колени и обнять отца.
Можно было понять это и так.
Отец приставил к его спине ружье. И произнес шепотом, но с яростью:
- Уходи, или я тебя убью.
Нина вновь услышала тот же самый голос:
- ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, РОКА.
Автоматная очередь веером ударила по дому, снаружи, внутри, снаружи,
как маятник, нескончаемая, снаружи, внутри, снаружи, как луч маяка поверх
асфальтово-черного, невозмутимого моря...
