В просторе тесно стало, И прежня дружества как будто не бывало...
Брант, в черном смиренном фраке, по причине жестокой и продолжительной болезни, которая "оторвала его от света, от всех внешних отношений, наконец, от самого себя" (стр...
Что он сильно пьян, было ясно уже потому, что накладной воротник его с черным обшлагом отошел от сорочки и свисал отдельно, темно-синий пояс развязался и болтался сзади...
В а с и л и й Д м и т р и ч Д о с у ж е в, чиновник, занимающийся частными делами.
А н д р е й Т и т ы ч Б р у с к о в, купеческий сын.
В а с и л и с к П е р ц о в, служил в какой-то службе. Теперь давно в отставке, праздношатающийся человек.
А л е к с а н д р а П е т р о в н а К р у г л о в а, купеческая дочь.
М о л о д о й ч е л о в е к, незначительный чиновник.
Д е в у ш к а и разные проходящие лица без речей.
Грот в Кремлевском саду, перед ним площадка. Через сцену изредка проходят люди разного звания.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Досужев прохаживается перед гротом; навстречу ему идет молодой человек.
Молодой человек. Скажи, пожалуйста, где ты пропадаешь? Ты точно сквозь землю провалился. У нас без тебя никакого веселья нет.
Досужев. Какое веселье! Проходи мимо! Я теперь всего себя посвятил на пользу человечества.
Молодой человек. Полно! Я тебя знаю: ты ведь шут гороховый! Какую ты пользу можешь оказать человечеству! У тебя какая-нибудь новая потеха на уме.
Досужев. Вот видишь ты, я теперь изучаю нравы одного очень дикого племени и по мере возможности стараюсь быть ему полезным.
Молодой человек. Ничего не понимаю. Ты скажи по крайней мере, где ты живешь теперь?
Досужев. Ну, я объяснюсь проще: я оставил службу и занимаюсь частными делами. А живу в той стороне, где дни разделяются на легкие и тяжелые; где люди твердо уверены, что земля стоит на трех рыбах и что, по последним известиям, кажется, одна начинает шевелиться: значит, плохо дело; где заболевают от дурного глаза, а лечатся симпатиями; где есть свои астрономы, которые наблюдают за кометами и рассматривают двух человек на луне; где своя политика, и тоже получаются депеши, но только все больше из Белой Арапии и стран, к ней прилежащих. Одним словом, я живу в пучине.
Молодой человек. Где же эта пучина?
Досужев. Везде; стоит только опуститься. Она к северу граничит с северным океаном, к востоку с восточным и так далее. Я переехал на самое дно. Милости просим. Вот мой адрес. (Подает адрес.) Заезжай ко мне, я тебе покажу такие чудеса, что останешься доволен.
... Вот он сидит и пишет, и думает, что из этого что-нибудь выйдет, а все это - суета сует и томление духа. Тысячи лет стоит мир, и так изменилась земля в руках человеческих, что сам творец, ее создавший, теперь не узнал бы ее, а ни счастливее, ни богаче, ни умнее, ни свободнее не стал человек. Потому что все дни его - скорбь, а его труды - беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это - суета! Вот что читаю я в зеленых прищуренных глазах, и, надеюсь, Общество покровительства животным не осудит меня, если в один прекрасный вечер я оторву коту голову вместе с его глазами. Если то, что они говорят,- правда, то это скверная правда; но я уверен, что это ложь. Правда то, что оправдывает жизнь и углубляет ее, а то, что вредит жизни,- всегда и всюду ложь, хотя бы доказана она была математически. Да, я уничтожу кота - и пусть вновь прыгает возле меня беленький котенок и пустую мертвую комнату наполняет жизнью, интересом и счастьем. А с тех пор, как я повидал в Художественном театре ибсеновскую "Дикую утку" и вновь просмаковал всю ее пленительную горечь,- я решил сделать это безотлагательно. По милости судьбы я не рецензент, не критик, и не лежит на мне тяжкая обязанность нечто преподать к руководству артистам, а нечто - к сведению зрителям. Хожу я в театр, как всякий иной обыватель; если есть в пьесе хорошее - стараюсь это присвоить и пустить в свой обиход, от дурного открещиваюсь, и если артисты играют хорошо, от души рукоплещу. Прелесть сознания, что мое мнение о пьесе ни для кого не обязательно, делает меня свободным от высказывания его. Ибсен, так Ибсен; Чехов, так Чехов - мне, ей-богу, все равно. Мне важно лишь то, что я вижу, дорого лишь то, что я уношу с собой из театра. У профанов есть драгоценное право, которого лишены знатоки: не признавать авторитетов, и я искренно позавидовал тому из зрителей "Дикой утки", который смело назвал пьесу глупой. Он был сам не умен, этот зритель, но свобода его суждений восхитила меня...
