...
Вследствие этого мы теперь знаем, что у новейших народов Европы, с тех
времен, когда они познакомились с древними литературами, не могло, да и
никогда не может быть эпопеи вроде "Илиады" и "Одиссеи" и что "Освобожденный
Иерусалим", "Потерянный рай", "Мессиада" {4} и т. п. суть произведения людей
даровитых, но отнюдь не гениальных, - произведения блестящие, но в то же
время и ложные... Мы теперь знаем, что сатира не есть осмеяние пороков для
исправления нравов, но что это есть высший суд над падшим обществом, его
предсмертный, раздирающий душу вопль, и что Персии и Ювеналы явились в
римской литературе не случайно, а необходимо, и притом в самую пору, так что
ранее не могли явиться... Мы теперь знаем, что роман и драма должны
преобладать, в наше время, над вееми другими родами поэзии, как наиболее
приличные и способные формы для выражения современной действительности. Мы
теперь знаем, что поэты нашей эпохи не могут быть ни классиками, ни
романтиками, но что в их произведениях должны заключаться и классицизм и
романтизм, как прошедшее заключается в настоящем. И все это мы потому знаем,
что знаем законы развития духа человеческого в истории...
В науке - собственно, влияние исторического созерцания так же
ощутительно, как и в искусстве. Мы разумеем здесь преимущественно философию,
как пауку тех живых истин, которые положены краеугольными камнями
мироздания. Впрочем, здесь влияние было взаимное: от успеха истории как
науки сделался возможным окончательный успех философии, которая, в свою
очередь, по мере собственных успехов, возвышала достоинство истории как
науки. Можно сказать, что философия есть душа и смысл истории, а история
есть живое, практическое проявление философии в событиях и фактах. По
Гегелю, мышление есть как бы историческое движение духа, сознающего себя в
своих _моментах_; и ни один философ не дал истории такого бесконечного н
всеобъемлющего значения, как этот величайший и последний представитель
философии...
|
