Да для чего он есть, того никто не знает. Довольно я молол, пора и помолчать; Петрушка, может быть, вам станет отвечать". "Я мысль мою скажу, - вещает мне П..
Славься, славься, государыня! Славься, Панин! Славься, воинство! * * * Не грусти, мой свет! Мне грустно и самой,..
А та, в простоте своей, пристаёт: - Почему же невозможно? У него состояние во всяком случае больше,..
Вы читаете «На бойком месте», страница 1 (прочитано 0%)
Островский Александр Николаевич
Комедия в трех действиях
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ЛИЦА:
Павлин Ипполитович Миловидов, помещик средней руки, лет 30, из отставных кавалеристов, с большими усами, в красной шелковой рубашке, в широких шароварах с лампасами, в цыганском казакине, подпоясан черкесским ремнем с серебряным набором.
Вукол Ермолаев Бессудный, содержатель постоялого двора на большой проезжей дороге, крепкий старик лет под 60, лицо строгое, густые, нависшие брови.
Евгения Мироновна, жена его, красивая баба, годам к 30.
Аннушка, сестра его, девушка 22 лет.
Пыжиков, из мелкопоместных, проживающий по богатым дворянам, одет бедно, в суконном сак-пальто, но с претензией на франтовство.
Петр Мартыныч Непутевый, купеческий сын.
Сеня, его приказчик.
Жук, работник Бессудного.
Раззоренный, ямщик.
Гришка, человек Миловидова, молодой малый, одетый казачком.
Действие происходит на большой дороге, среди леса, на постоялом дворе под названием "На бойком месте", лет сорок назад.
Комната на постоялом дворе; направо в углу печь с лежанкой; посредине, подле печи, дверь в черную избу, левее часы с расписанным циферблатом, еще левее в углу комод и на нем шкафчик с стеклянными дверцами для посуды; с правой стороны, у печки, дверь в сени, ближе к зрителям кровать с ситцевым пологом; на левой стороне два окна, на окнах цветы: герани и жасмины; в простенке зеркало, по бокам лубочные портреты; под зеркалом старый диван красного дерева, обитый кожей, перед диваном круглый стол.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Бессудный и Раззоренный.
Бессудный. Отпрег?
Раззоренный. Отпрег.
Бессудный. Стало быть, выпить пришел, что ли?
Раззоренный. Стаканчик надо бы поднесть.
Бессудный. Отчего не поднесть! (Наливает стакан и подает.) Пей на здоровье!
Ямщик пьет.
Дорога, что ль, тряска, Петра-то Мартыныча как раскачало!
Раззоренный. Какая тут дорога! известно, круговые. В Покровском рублев на сто поболе начудили.
Бессудный. Что ж они там?
Раззоренный. Известно их занятие: пить да чтоб бабы подле, значит, для балагурства, и сейчас бумажками оделять.
Бессудный. Значит, они с прохладой, домой-то не больно торопятся.
Раззоренный. А кто ж их... Я в Покровском на сдачу взял до Новой деревни...
... Выписываю оттуда последние строки: "Пора кончить. Я вижу, что не понимаю ни себя, ни окружающей меня жизни. Придет время, когда все уляжется в душе, наступит эпоха грустной старости,-- тогда, может быть, примусь опять за эти записки".
По-видимому, эта эпоха наступила. Давно все улеглось в душе, жизненный путь почти пройден, пора подводить итоги. Я ведь не только ел, спал и волочился: я еще всю жизнь наблюдал и размышлял, мне хочется уяснить себе результат этих
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет...1
Не знаю, выйдет ли что-нибудь из этих записок; во всяком случае, я рад, что нашел для себя подходящее занятие.
Но все-таки, почему же я старик? Это чистейший вздор! Лицо у меня молодое, нет ни одного седого волоса, на балах я танцую, маменьки смотрят на меня как на жениха, а главное -- все зовут меня Павликом Дольским. Только люди совсем мало знакомые называют меня Павлом Матвеичем, а то все Павлик да Павлик... Не станут же звать Павликом старика! Еще на днях в клубе я слышал, как один господин говорил старичку, искавшему партию в вист: "Да вот, у вас есть Павлик Дольский..." Меня тогда эта фамильярность даже несколько покоробила, потому что этого господина я почти не знаю, но теперь вижу, что он был совершенно прав. Что же ему делать, когда все меня так называют? А этот противный доктор, который сам молодится и бросает нежные взгляды на Марью Петровну, уверяет, что я старик. Вздор, вздор и вздор!
8 ноября
Сегодня я вынул из письменного стола коллекцию моих портретов, которую я вывез из деревни после смерти матушки, и начал ее рассматривать. Первый портрет -- дагерротип, сделанный в тот год, как меня привезли в Петербург. Он уже совершенно выцвел, вместо лица какое-то белое пятно. Второй портрет уже фотография, я изображен в камер-пажеском мундире. Какой, однако, я был молодец тогда! Потом я в гусарском ментике, потом во фраке с цепью мирового посредника2, потом в камергерском мундире и еще в нескольких группах...
