В первый раз в жизни онадошла с ним до рассуждений и объяснений; думала усовестить его,с..
Поэтому тот факт, что жена, фонарь-гифу и представленная этим фонарем японская культура гармонически сочетались у него в сознании, отнюдь не был ему неприятен...
Кроме того, такой ящик хорошо вентилируется, он легок и удобен. Тем, кто намерен длительное время пользоваться одним и т..
Марцио. Я такой человек, что мне можно поверить всякую тайну, Траппола. Ну, а я такой человек, что мне нельзя поверить ничего. Д. Марцио. Отчего? Траппола. Оттого, что у меня есть такой порок, что я все рассказываю очень свободно. Д. Марцио. Дурно, очень дурно. Будешь много болтать, так тебе доверять ничего не станут. Траппола. Вы же мне сказали, ну, и я могу сказать, кому-нибудь. Д. Марцио. Поди посмотри, свободен ли цирюльник. Траппола. Сейчас. (Про себя.) Выпьет на десять кватринов {Quattrinо - мелкая монета, почти 1/4 копейки. (А. Н. О.)} кофею, да и чтоб лакей ему был за те же деньги. (Уходит к цирюльнику.) Д. Марцио. Скажи мне, Ридольфо, что делает эта танцовщица, ваша соседка? Ридольфо. Право, не знаю. Д. Марцио. Мне говорили, что ее содержит граф Леандро. Ридольфо. Синьор, у меня кофей закипает. (Уходит в лавку.)
Входит Траппола.
СЦЕНА ПЯТАЯ
Траппола и Д. Марцио.
Траппола. У цирюльника руки заняты; и сейчас, как только он этого обделает, за вашу милость, синьор, примется. Д. Марцио. Скажи мне, ты ничего не знаешь про соседку, танцовщицу? Траппола. Про синьору Лизауру? Д. Марцио. Да. Траппола. И знаю и не знаю. Д. Марцио. Расскажи мне что-нибудь. Траппола. Буду много болтать про чужие дела, мне ничего доверять не станут. Д. Марцио. Мне сказать можно. Ты знаешь, что я не болтлив. Граф Леандро у ней бывает? Траппола. Бывает в известные часы. Д. Марцио. Что значит "в известные часы"? Траппола. Значит, выбирает такое время, чтоб не подать подозрения. Д. Марцио. Да, да, понимаю. Он человек с добрым сердцем и не хочет подвергать ее пересудам. Траппола. Да чтоб и не мешать ей; потому что от ее дорогого промысла и сам пользуется. Д. Марцио. Еще лучше! Ох, какой ты злой! Ступай скорее, покажи серьги. Траппола. Бриллиантщику можно сказать, что это серьги жены синьора Евгенио? Д. Марцио. Да, так и скажи. Траппола (про себя). У нас с дон Марцио секреты отличные. (Уходит.)
СЦЕНА ШЕСТАЯ
Д. Марцио, потом Ридольфо.
Д. Марцио. Ридольфо! Ридольфо. Синьор! Д. Марцио. Если ты ничего не знаешь про танцовщицу, то я расскажу тебе. Ридольфо. Я, сказать вам правду, о чужих делах не думаю. Д. Марцио. Некоторые вещи не мешает знать для соображения. Она находится под покровительством графа Леандро, а он из ее доходов получает от нее плату за свое покровительство. Он не тратится на нее, а сам ее, бедную, обирает; и, по милости его, она принуждена делать то, чего не следует. Вот разбойник! Ридольфо.
... Никто не собирается наговаривать на литературу - вопрос в том, чтобы понять ее и увидеть, почему понимать ее можно, только умаляя ее достоинство. Мы с удивлением пришли к выводу, что вопрос "что такое литература?" никогда не получал достойного ответа. Но вот что еще страннее: в самой форме этого вопроса присутствует нечто, отнимающее у него всю серьезность. Спрашивать: что такое поэзия? что такое искусство? даже: что такое роман? - вполне возможно; это уже делалось. Но литература, будучи и поэмой, и романом, кажется пустой составляющей, присутствующей во всех этих важных вещах, обратившись к которой, мысль теряет всю свою серьезность. Когда какая-нибудь серьезная мысль обращается к литературе, то та становится каустической силой, способной разрушить все то, что и в ней самой, и в мысли было основательного. А стоит только мысли отойти, как она вновь становится чем-то важным и существенным - более важным, чем философия, религия, да и жизнь мира, которой она занимается. Мысль же, дивясь на эту империю, немедленно вновь поворачивается к ней и задается вопросом, что она такое; но тотчас проникнутая неуловимым разрушительным элементом, способная лишь презирать нечто столь бесполезное, смутное и нечистое, вновь погружается в это презрение и в эту бесполезность, как хорошо показала история Господина Теста [1].
Было бы ошибкой возлагать на современные нигилистические движения ответственность за то, что литература, казалось бы, превратилась в некую бестелесную и летучую силу. Около ста пятидесяти лет тому назад, человек, имеющий об искусстве самое возвышенное представление, которое только может возникнуть, - так как он видел, как искусство может стать религией, а религия искусством, - этот человек (по имени Гегель) описал все движения, с помощью которых тот, кто решил быть литератором, обрекает себя на принадлежность "животному царству духа". С первых шагов, говорит Гегель [2], индивидуума, желающего писать, останавливает следующее противоречие: чтобы писать, ему нужен писательский талант...
