Называл он меня просто Хватай-Глотай, хотя подобная фамильярность разрешалась лишь членам нашего семейства и была запрещена в..
- Вот у Петра Дзюбенка извела она корову, у Юрчевских отравила собак за то, что одна из них была ярчук (Ярчук - собака, родившаяся с шестью пальцами и, по мало российскому поверью, имеющая..
И.Шувалову] плодов сего училища. Я не знаю, каким образом попал я и брат мой в сие число избранных учеников. Директор с своею супругою и человек ..
А. Н. Островский написал много пьес о купечестве. Они настолько правдивы и ярки, что Добролюбов называл их “пьесами жизни”. В этих произведениях жизнь купечества описывается как мир затаенной, тихо вздыхающей скорби, мир тупой, ноющей боли, мир тюремного, гробового молчания. А если и появляется глухой, бессмысленный ропот, то он замирает уже при своем рождении. Свою статью, посвященную разбору пьес Островского, критик Н. А. Добролюбов назвал “Темное царство”. Он высказал мысль о том, что самодурство купечества держится только на невежестве и покорности. Но выход будет найден, потому что в человеке нельзя уничтожить стремление жить достойно. Не долго будет он покорен. “Кто сумеет бросить луч света в безобразный мрак темного царства?” — спрашивал Добролюбов. Ответом на этот вопрос послужила новая пьеса драматурга “Гроза”. Написанная в 1860 году, пьеса и духом своим, и названием как бы символизировала процесс обновления общества, которое стряхивало с себя оцепенение. И в пьесе гроза не только явление природы, но и яркий образ внутренней борьбы, начавшейся в темной жизни. В пьесе много действующих лиц. Но главным из них является Катерина. Образ этой женщины не только самый сложный, он резко отличается от всех других. Недаром критик назвал ее “лучом света в темном царстве”. Чем же так отличается Катерина от других жителей этого царства? В этом мире нет свободных людей! Ни самодуры, ни их жертвы такими не являются. Здесь можно обманывать, как Варвара, но жить по правде и совести, не кривя душой, нельзя. Хотя Катерина воспитывалась в купеческой семье, дома она “жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле”. Но после замужества эта свободная натура попала в железную клетку самодурства свекрови. В доме Катерины всегда было много странниц и богомолок, рассказы которых (да и вся обстановка в доме) сделали ее очень религиозной, искренне верящей в заповеди церкви. Неудивительно, что свою любовь к Борису она воспринимает как тяжкий грех. Но Катерина в религии — “поэт” (по выражению горьковского героя). Она наделена ярким воображением, она мечтательна и эмоциональна. Слушая различные истории, она как бы видит их наяву. Ей часто снились райские сады и птицы, а когда она входила в церковь, то видела ангелов. Даже речь ее музыкальна и напевна, напоминающая народные сказания и песни. Однако религия, замкнутая жизнь, отсутствие выхода для ее незаурядной натуры способствовали пробуждению в Катерине нездоровой чувствительности. Поэтому во время грозы, услышав проклятья полоумной барыни, она стала молиться. Когда же она увидела на стене рисунок “геенны огненной”, ее нервы не выдержали, и она призналась Тихону в своей любви к Борису. Ее религиозность даже как-то оттеняет такие черты, как стремление к независимости и правде, смелость и решительность. Самодур Дикой и вечно попрекающая родных Кабаниха вообще не способны понять других людей. В сравнении с ними или с бесхарактерным Тихоном, лишь иногда позволяющим себе загулять на несколько дней, с ее возлюбленным Борисом, не способным оценить истинную любовь, Катерина становится особенно привлекательной. Она не хочет и не может обманывать и прямо заявляет: “Обманывать-то я не умею; скрыть-то я ничего не могу!” Любовь к Борису — это все для Катерины: тоска по воле, мечты о настоящей жизни. И во имя этой любви она вступает в неравный поединок с “темным царством”. Она не воспринимает свой протест как возмущение против целой системы, даже не задумывается об этом. Но так устроено “темное царство”, что любое проявление независимости, самостоятельности, достоинства личности воспринимается им как смертельный грех, как восстание против их основ господства самодуров. Именно поэтому пьеса заканчивается смертью героини: ведь она не только одинока, но и раздвоена внутренним сознанием своего “греха”. Гибель такой женщины — это не крик отчаяния. Нет, это нравственная победа над “темным царством”, сковывающим свободу, волю, разум. Самоубийство, по учению церкви, непро-щаемый грех. Но Катерина уже не боится этого. Полюбив, она заявляет Борису: “Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда”. А последними ее словами были: “Друг мой! Радость моя! Прощай!” Можно оправдывать или обвинять Катерину за ее решение, приведшее к трагическому финалу, но нельзя не восхищаться цельностью ее натуры, жаждой свободы, решимостью. Смерть ее потрясла даже таких людей> как Тихон, который уже в глаза обвиняет мать в гибели жены. Значит, поступок Катерины был действительно “страшным вызовом самодурной силе”. Значит, в “темном царстве” могут рождаться светлые натуры, которые своей жизнью или смертью могут осветить это “царство”.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Как говорил Лукач, роман – это эпопея о мире без богов.
Следующее направление моей работы касается стиля. Уже Чани в своем переводе использует живой итальянский язык, а не язык ученых. Я попытался продвинуться на этом пути еще дальше. Что касается лексики, то я постарался исключить из текста все архаизмы, затемняющие смысл сказанного. Кроме того, мне хотелось найти ритм, соответствующий описываемым событиям, то стремительно несущимся вперед, то, наоборот, замедляющим свой ход. Я уверен: мы можем воспринять такой древний текст, только переложив произведение на понятную нам музыку.
Наиболее очевидно, хотя, на мой взгляд, менее существенно, третье отличие моего текста от первоисточника. Я сделал рассказ субъективным. Выбрав нескольких персонажей «Илиады», я заставил их рассказывать историю от первого лица и заменил ими постороннего рассказчика – Гомера. Это чисто технический прием, например, фраза: «Отец взял дочь на руки», – в моем тексте звучит так «Отец взял меня на руки». Применение его продиктовано тем, что данный текст предназначен для чтения со сцены: наделение персонажа даже скупыми индивидуальными чертами спасает его в глазах аудитории от скучной безликости. Современной публике гораздо проще воспринимать рассказ от лица человека, пережившего излагаемые события.
И разумеется, я не устоял перед соблазном дописать немного от себя. В печатном издании мои добавления к тексту выделены курсивом, чтобы гомеровское полотно и мои вставки не слились воедино. Мои части похожи скорее на стальные и стеклянные элементы отреставрированного готического фасада. В количественном отношении мои вмешательства составляют минимальный процент текста. В большинстве случаев они проговаривают те оттенки смыслов, которые в «Илиаде» не звучат открыто, но спрятаны между строк. Иногда они представляют собой отрывки той же самой истории, переработанной позднее Аполлодором, Еврипидом и Филостратом. Самым ярким примером и в то же время исключением является последняя глава «Демодок»...
