А он ответил: «Мне нужен свидетель,Который заметит, кто первым стрелял». — Пойду ка я спать, — протянул Бык. В этот момент поднялся Хол Колби...
Как пережили Руфий эти бедственные шесть лет, трудно даже выяснить. В годы войны и осад никому не было надобности в искусстве каллиграфа. Никто более не з..
Прошло несколько мучительных минут. Отец тяжело вздохнул на всю комнату. Егорка выглянул сердито и сказал: - В лавочку, что ли, надо?..
«Письма 1881-1886 гг.», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Островский Александр Николаевич
Картины из московской жизни, в трех действиях
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ЛИЦА:
Татьяна Никоновна, мещанка, хозяйка небольшого деревянного дома.
Оленька, ее дочь, портниха, 20-ти лет.
Пульхерия Андревна Гущина, жена чиновника.
Прохор Гаврилыч Васютин, титулярный советник.
Небольшая комната; направо окно на улицу, подле окна стол, на котором лежат разные принадлежности шитья; прямо дверь; налево за перегородкой кровать.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Оленька (сидит у стола, шьет и поет вполголоса):
Я тиха, скромна, уединенна,
Целый день сижу одна.
И сижу обнакновенно
Близ камина у огня.
Ах, житье, житье! (Вздыхает.) Надо опять к Ивану Яковличу сходить, погадать про судьбу свою. Прошлый раз он мне хорошо сказал. По его словам выходит, что чуть ли мне не быть барыней. А ведь что ж мудреного? нешто не бывает? На грех мастера нет. Прохор Гаврилыч ведь обещал жениться, так, может, и сдержит свое обещание. Хорошо бы было; доходы он получает— большие; можно бы тону задать. Вот только разве семья-то у него, а то бы он женился, он на это прост. Да ведь и все они судейские-то такие. Я прежде сама дивилась, как это они, при своих чинах, да на нашей сестре женятся; а теперь, как поглядела на них, так ничего нет удивительного. Тяжелые все да ленивые, компанию такую водят, что им хороших барышень видеть негде: ну, да и по жизни по своей они в хорошем обществе быть не могут, — ему тяжело, он должен там тяготиться. Ну, а с нами-то ему ловко, за ним ухаживают, а он и рад. Ему без няньки одного дня не прожить, ему и платок-то носовой в карман положь, а то он забудет. Ходит только в свой суд да денег носит, а уж другим чем заняться ему лень. Пристану-ка я к Прохору Гаврилычу: "Что ж, мол, ты жениться обещал", — разные ему резонты подведу — авось у нас дело-то как-нибудь и сладится. Уж как я тогда оденусь! Вкусу-то мне не занимать стать, — сама портниха. (Поет.)
Я тиха, скромна, уединенна,
Целый день сижу одна
и т. д.
Татьяна Никоновна входит.
ЯВЛЕНИЕ BTOPOЕ
Оленька и Татьяна Никоновна.
Татьяна Никоновна. Знаешь что, Оленька, я хочу тут к окну-то занавеску повесить. Оно, конечно, красота небольшая, а вес как будто лучше.
Оленька. А я так думаю, что не к чему.
Татьяна Никоновна. А к тому, что прохожие всё заглядывают.
..... "Я, говорит, тут сторона, а вы как поживаете?" Русскому человеку больно от него досталось — и русский человек его любит, потому что и Даль любит русского человека, любит дворника с его съедомым утиральником и с грязной щеткой, на которую он в раздумье опирает свою бороду. Слог у Даля чисто русский, немножко мешковатый, немножко небрежный (и нам крайне нравится эта мешковатость и небрежность), но меткий, живой и ладный. Казак Луганский (недаром казак!) не поднимается на ходули, не говорит нам: "Я, господа, вам расскажу то и то; я презлой, преумный и пренасмешливый человек..." Куда! Послушать его — он ниже травы, тише воды. Но в его рассказах то и дело попадаются вещицы, от которых так и хочется подпрыгнуть, между тем как в произведениях тех ученых и красноречивых господ всё есть, кроме непредвиденного... А нас, грешных людей, буквоедов, только непредвиденное и радует. Даже иногда обидно становится читателю: за что ж русский человек отдан весь во владение этому казаку? А делать нечего!.. Иногда, правда, казак балагурит немного, щеголяет "словечками"... но за кем греха не водится! Надобно также признаться, что г. Далю не всегда удаются его большие повести; связать и распутать узел, представить игру страстей, развить последовательно целый характер — не его дело, по крайней мере тут он не из первых мастеров; но где рассказ не переходит за черту "физиологии", где автор пишет с натуры, ставит перед вами или брюхача-купца, ила русского мужичка на завалинке, дворника, денщика, помещика-угостителя, чиновника средней руки — вы не можете не прийти в упоение... Произведения г. Даля, переведенные, едва ли могли бы понравиться иностранцам: в них уже чересчур пахнет русским духом, они слишком исключительно народны; но мы любуемся ими, не потому только, что вот, мол, как верно списано это лицо,— а потому, что русскому всё русское любо, как бы оно ни было подчас смешно. Мы, грешные люди, сознаёмся, находим особенную прелесть в том, что мужики на святой не вспахали-таки земли, несмотря на свои разумные речи,— в том, что денщик делит весь мир на две половины, на своих и на несвоих, и так уж и поступает с ними...
