Действие происходит в глубине Калабрии, во время владычества Бурбонов.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Зала в доме доктора, очень прилично и скромно меблированная. Выходная дверь посередине; три боковые ведут в сад, в библиотеку и во внутренние покои.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Дон Фернандо и Агата.
Д. Фернандо. Так ты меня сразу узнала? Агата. Сразу; как же мне не узнать, я ваша кормилица, я вас кормила. Д. Фернандо. Ты скажи лучше, что мне уж было верных пятнадцать лет, когда дядюшка меня отправил отсюда в Катанию учиться, и что... Агата. Ну, да ведь и с того времени много воды утекло. Разве вы не видите, дон Фернандо, как я состарилась? А вы все такой же молоденький. Д. Фернандо. То-то ты и удивилась, как увидела меня, и рот разинула. Агата. Ах, нет! Я удивилась, что вы все еще в светском звании. Д. Фернандо. А, понимаю! Ты, моя добрая кормилица, надеялась увидать меня каноником, прелатом? Не правда ли? Агата. А как я молилась об этом святому Дженнаро! Д. Фернандо. Спасибо за хлопоты! Хвала святому, что он не слушал твоих молитв! Агата. Аи, боже мой! Что за мысли! Д. Фернандо. Мысли честного человека, моя милая. Для всякого ремесла нужна охота, а иначе будет плохо дело. Это истинная правда, что монсиньор, мой дядюшка, прочил меня в духовное звание и из Катании препроводил меня в Рим к своему братцу-кардиналу; но он ошибся в расчете. Деньги я тратил хорошо, учился мало, забавлялся много, безобразничал еще больше и воротился к дядюшке чуть-чуть христианином, да и то еще чудо великое! Агата. Господи, что я слышу! Так ли я вас растила! Я ли не открещивала вас от всякого наваждения! Я ли не вешала вам на грудь ладонки и всякую святыню! Ах, я несчастная! Если б монсиньор слышал, что вы говорите, вот бы разгневался. Вы хоть при нем-то будьте поскромнее! Д. Фернандо. Чорт возьми! Я недаром был в Риме, и лицемерию и обману обучился порядочно... Я вот и здесь теперь служу службу монсиньору по сыскной части: видишь, я еще хороший католик. Агата. По сыскной части? Д. Фернандо. Розыск, впрочем, самый невинный и очень приятного свойства, так как дело касается женщины. Агата. Женщины? Ах, вероятно... да, должно быть, так... впрочем, такое поручение едва ли по вас... но нет, монсиньор ошибаться не может.
... Во втором взводе тесно сбились в кучу около десяти или двенадцати солдатиков. Они так близко расселись и разлеглись друг возле друга на нарах, что сразу не разберешь, к каким головам и спинам принадлежат какие руки и ноги. В двух-трех местах то и дело вспыхивают красные огоньки "цигарок". В самой середине сидит, поджав под себя ноги, старый солдат Замошников, - "дядька Замошников", как его называет вся рота. Замошников - маленький, худой, подвижной солдатик, общий любимец, запевала и добровольный увеселитель. Мерно покачиваясь взад и вперед и потирая колени ладонями, он рассказывает сказку, держась все время пониженного, медленного и как будто бы недоумевающего тона. Его слушают в сосредоточенном молчании. Изредка один из присутствующих, захваченный интересом рассказа, вдруг вставит, не вытерпев, торопливое, восхищенно-ругательное восклицание. Меркулов останавливается подле кучки и равнодушно прислушивается. - И посылает этта ему турецкий салтан большущую бочку мака и пишет ему письмо: "Ваше приасхадительство, славный и храбрый генерал Скобелев! Даю я тебе три дня и три ночи строку, чтобы ты пересчитал весь этот мак до единого зерна. И сколько, значит, ты зерен насчитаешь, столько у меня в моем войске есть солдатов". Прочитал генерал Скобелев салтаново письмо и вовсе даже от этого не испужался, а только, наоборот, посылает обратно турецкому салтану горсточку стручкового перцу. "У меня, говорит, солдатов куда против твоего меньше, всего-навсего одна малая горстка, а ну-кася, попробуй-ка, - раскуси!.." - Ловко повернул! - одобряет голос за спиной Замошникова. Другие слушатели сдержанно смеются. - Да... На-ка, говорит, раскуси, попробуй! - повторяет Замошников, жалея расстаться с выигрышным местом...
