Это было, как теперь помню, в... семьдесят шестом... нет! В семьдесят седьмом... Нет! Позвольте, когда у нас турки стояли? Анюточка, сколько нашему Колечке лет? - Мне, папа, семь лет!..
146-147 - пер. 2 стих. 18a. "The Slavonic and East European Review", Vol. X, Ќ 29, 1931, p. 271 - пер. 2 стих. (M. F. Yerrold). 19...
Они приободряются, пожимая руки. Каждый новый поцелуй - трофей. Они тешат себя иллюзией собственной ..
Город Калинов, изображенный А. Н. Островским в пьесе “Гроза”, — это и реальный город, типичный для России 60-х годов XIX века, и обобщенный образ русского купечества, и символ России середины прошлого столетия в целом. В основе композиции пьесы — принцип контраста. Красота, гармония волжского пейзажа противопоставлена жестокости и несправедливости человеческой жизни. “Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется. Пятьдесят лет каждый день гляжу на Волгу и все наглядеться не могу”. Этими восторженными словами механика-самоучки Кулигина начинается пьеса. Но люди, живущие рядом с Кулигиным, не замечают красоты природы. Дикой, Кабаниха, Феклуша, горожане невежественны и духовно убоги. Феклуша рассказывает, что люди огненного змея для скорости придумали. На что Кабаниха замечает, что пусть ее хоть золотом осыпают, но она на нем не поедет. Дикой считает, что гроза Богом в наказание посылается. Горожане уверены, что Литва с неба упала. Кулигин дает точную характеристику калиновцам. Он критикует жестокие нравы жителей города, мещанскую грубость. Горюет о “бедности нагольной”. Рассказывает, как у них в городе из зависти друг к другу торговлю подрывают, как на гербовых листах кляузы строчат на ближних. Как потом судятся, успокаивая себя мыслями: “Я потрачусь, да уж и ему в копейку станет”. Кулигин характеризует и семейные устои города. За высокими заборами льются “невидимые и неслышимые” слезы. Кабаниха “нищих оделяет, а домашних заела совсем”. Нравственные законы жизни людей подменяются в Кали-нове законом силы, власти и денег. Дикой, самый богатый человек в городе, ни дня не может прожить без ругани. Большие деньги развязывают ему руки и дают возможность безнаказанно куражиться над всеми, кто беден и материально от него зависим. Люди для него ничто. “Ты червяк. Захочу — помилую, захочу — раздавлю”, — говорит он Кулигину. Но хоть и страшен Дикой своей необузданностью, внутренне это слабый человек. Даже Кабаниха замечает: “А и честь-то невелика, потому что воюешь-то ты всю жизнь с бабами”. Дикой обогащается, обманывая наемных рабочих, причем сам он не считает это преступлением. “Не доплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются”, — хвастливо говорит он городничему. “У кого деньги, тот старается бедного закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денег наживать”. Представитель закона принимает откровения Дикого как должное, потому что сам от богача в зависимости. Кабаниха, в отличие от Дикого, скрывает свои неблаговидные поступки за лживой добродетелью. От ее самодурства больше всех страдает Катерина. Свободолюбивая натура, она не может жить в семье, где младший беспрекословно подчиняется старшему, жена — мужу, где подавляется любое стремление к воле и проявление собственного достоинства. “Воля” для Кабанихи — слово ругательное. “Дождетесь! Поживете на воле!” — угрожает она молодым. Для Кабанихи важнее всего не реальный порядок, а его внешнее проявление. Ее возмущает, что Тихон, уезжая из дома, не приказывает Катерине, как себя вести, да и не умеет приказать, а жена не кидается в ноги мужу и не воет, чтобы показать свою любовь. Кабаниха успокаивает себя лишь тем, что при ней будет все по-старому, а потом уж она не увидит. Из вековых традиций Кабанова взяла самое плохое, извлекла самые жестокие формы, оправдывающие деспотизм. Когда ее сыну говорят: “Врагам-то прощать надо, сударь”, он отвечает: “Поди-ка поговори с маменькой, что она тебе на это скажет”. В городе Калинове царят корысть и жестокость. Нет простора живым чувствам и разуму. Ложь и обман, став обыденным явлением в жизни, калечат души людей. Жизненный принцип Варвары — “делай что хочешь, только бы шито да крыто было”. По такому же закону живет и Кудряш. Он “благословляет” Бориса на встречу с Катериной, только просит быть осторожным: себе вреда не нанести и ее в беду не вогнать. Эти герои полностью лишены сознания ответственности за свои поступки. Тихон — человек добрый, но его доброта не спасает Катерину от трагедии. Его безволие не дает ему защитить не только жену, но и себя самого. Материальная зависимость делает бессильным перед дядькой и Бориса, неспособного отстоять свое человеческое достоинство. Гроза нависла над городом Калиновом. В шестидесятые годы XIX века сам воздух пропитан идеей освобождения человеческой личности. И поэтому, чувствуя приближение новой жизни, шумят самодуры в “Грозе”. Шумят и злятся, потому что власть их кончается. Самоубийство Катерины — проявление несогласия со старым укладом и жизненной позицией “сильных мира сего”. Н. А. Добролюбов пишет: “Она не хочет мириться, не хочет пользоваться жалким прозябанием, которое ей дают в обмен за ее живую душу”.
Тем временем:
... Ты — новость номер один, Генри. Так что, уж пожалуйста. Дохода от подскочивших продаж хватит вашей дочке до окончания колледжа, если только ты тоже немного поднажмешь со своей стороны. Мы даже подумываем о допечатке «Святые входят чередой».
— А почему вы раньше не допечатывали?
— Не придирайся, Генри. Книжные склады все время страшно поднимают цены. А теперь в новом здании у нас есть большой чердак.
Бек прикинул, что ее годовое жалованье рядом с его процентами от продаж возвышается до неба, точно секвойя рядом с карликовым вишневым деревцем.
— Я, кажется, не просил вас строить себе небоскреб, раз небоскребом обзавелись «Макгро и Хилл».
— Генри, ну пожалуйста, цыпочка, будь ангелом и не затрудняй мне жизнь, — попросила Мери Джо. Бек представил себе, как скрипит на ней кожаная одежда и брякают металлические заклепки, оттого что она переложила ногу на ногу и переменила позу в своем изготовленном по мерке вращающемся кресле. — Ты был очень мил у Чарли Роуза.
— Это Чарли был очень мил, — возразил Бек. — А мне он и слова вставить не давал.
В памяти всплыло продолговатое лицо интервьюера в розово?лососиновых тонах; Роуз надвинулся угрожающе близко, как на эйведоновском портрете, и спрашивал: «Признайтесь честно, Генри, вам не совестно, что вам дали эту премию, а стольким другим писателям — нет?» При этом глаза у ведущего культурной программы зверски выпучились и он уподобился диснеевскому Дику Ван Дейку.
Эти целеустремленные работники средств массовой информации работали на таком энергетическом уровне, что у Бека мозги натягивались, словно кусок жевательной резинки, когда на него наступишь и пытаешься шагнуть дальше. Еще прямолинейнее спрашивала его о том же Терри Гросс своим обманчиво юным запинающимся голоском: «Как, по?вашему, это можно объяснить? Ну, то есть даже страшно подумать, правда? Генри Джеймс не получил, и Теодор Драйзер, и Роберт Фрост, и Набоков…»
— Я не умею читать шведские мысли на расстоянии, — только и смог ответить в свое оправдание Бек...
