... Это обидно. А с другой стороны, чем их жизнь хуже нашей жизни? И
отчего же им не важничать, если мы позволяем себе важничать? Ну-ка, философ,
разреши мне эту задачу! Что ж ты молчишь? А?
- Что? - проговорил, встрепенувшись, Берсенев.
- Что! - повторил Шубин. - Твой друг излагает перед тобою глубокие
мысли, а ты его не слушаешь.
- Я любовался видом. Посмотри, как эти поля горячо блестят на солнце!
(Берсенев немного пришепетывал.)
- Важный пущен колер, - промолвил Шубин, - Одно слово, натура!
Берсенев покачал головой.
- Тебе бы еще больше меня следовало восхищаться всем этим. Это по твоей
части: ты артист.
- Нет-с; это не по моей части-с, - возразил Шубин и надел шляпу на
затылок. - Я мясник-с; мое дело - мясо, мясо лепить, плечи, ноги, руки, а
тут и формы нет, законченности нет, разъехалось во все стороны... Пойди
поймай!
- Да ведь и тут красота, - заметил Берсенев. - Кстати, кончил ты свой
барельеф?
- Какой?
- Ребенка с козлом.
- К черту! к черту! к черту! - воскликнул нараспев Шубин. - Посмотрел
на настоящих, на стариков, на антики, да и разбил свою чепуху. Ты указываешь
мне на природу и говоришь: "И тут красота". Конечно, во всем красота, даже и
в твоем носе красота, да за всякою красотой не угоняешься. Старики - те за
ней и не гонялись; она сама сходила в их создания, откуда - бог весть, с
неба, что ли. Им весь мир принадлежал; нам так широко распространяться не
приходится: коротки руки. Мы закидываем удочку на одной точечке, да и
караулим. Клюнет - браво! а не клюнет...
Шубин высунул язык.
- Постой, постой, - возразил Берсенев. - Это парадокс. Если ты не
будешь сочувствовать красоте, любить ее всюду, где бы ты ее ни встретил, так
она тебе и в твоем искусстве не дастся. Если прекрасный вид, прекрасная
музыка ничего не говорят твоей душе, я хочу сказать, если ты им не
сочувствуешь...
|
