Он не походил на злоумышленника, впечатление производил не дурное, а хорошее. Просто он любил риск. Ничто не взбадривало его так, как риск...
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Муж ушел со двора, так повара оплошали!" Гость же себе на уме: "Добро, королева, спасибо! Пусть бы везде на дороге так плохо меня угощали!..
Евлалия. Ах, нет, почем она может догадаться? Это невозможно. Как чужие мысли знать!
Мулин. У вас лицо очень подвижно: когда вы счастливы, так у вас глаза так и сияют, точно вы хотите всем рассказать, какое счастье у вас.
Евлалия. Ах, да! Вот какая я несчастная! Вы говорили, что у меня лицо сияет, когда я счастлива; да часто ли это со мной бывает? Зато сколько я плачу... Да кажется, и все бы я плакала...
Мулин. Вам ли горевать, Евлалия Андревна? Чего вам еще недостает? Богатым людям жить можно; богатство - великое дело.
Евлалия. Да, богатство, конечно, хорошо; только, знаете ли, что мне не нравится?..
Мулин. Нет, не знаю. Что такое?
Евлалия. Зачем мужчины здороваются с дамами по-мужски, протягивают руку?
Мулин. А то как же еще прикажете?
Евлалия. Прежде целовали руку у дам.
Мулин. И теперь тоже иногда, коли коротко знакомы. Я у вас иногда целую руку.
Евлалия. Нет, уж вы всегда... Это дает мне право поцеловать вас.
Мулин (кланяясь). Слушаю-с.
Евлалия. Только вот что, Артемий Васильич; я замечала, что вы и у Софьи Сергевны целуете руку.
Мулин. Да как же иначе? Ведь ее муж - мой хозяин, точно так же, как и ваш.
Евлалия. Нет, нет, пожалуйста, не делайте этого никогда, никогда. Слышите вы, не целуйте руки ни у кого, кроме меня. Вон вы, на бульваре, со многими дамами и девицами кланяетесь... Нет, нет, я не хочу, чтоб вас целовал кто-нибудь, кроме меня.
Мулин. Евлалия Андревна, да ведь это странно.
Евлалия. Нет, нет, не хочу; и не говорите, и не расстраивайте меня! Да вам незачем и знакомым быть с женщинами! Зачем вам все эти женщины? Ну, я прошу вас, умоляю, оставьте все эти знакомства!
Мулин. Да помилуйте, зачем же я вдруг брошу хороших знакомых? Какую причину я могу придумать для этого, что сказать, когда меня спросят.
Евлалия. Значит, вы меня нисколько не любите и не жалеете. Ну, коли я не могу, коли я страдаю... Ну, что ж мне делать? Ведь я не могу же перенести, чтоб вы были близки с какой-нибудь другой женщиной. Я умру... это выше сил моих.
Мулин. Евлалия Андревна, извините, мне пора.
Евлалия. Какой малости не хотите вы сделать для меня!
Мулин. Да разве это малость: не быть знакомым решительно ни с одной женщиной? Хороша малость!.. Однако я заговорился с вами, а у меня спешное дело. Его надо кончить до приезда Евдокима Егорыча; а он не нынче завтра будет здесь.
... Мы долго отстреливались. Наших матросов убили; я, тяжело раненный в плечо, был найден на дне катера, взят в плен и отвезен в Стамбул. Во мне, хотя переодетом в албанский наряд, угадали русского моряка и сперва очень ухаживали за мной, очевидно, рассчитывая на хороший выкуп. "Ну, как дознаются, - думал я, - что их пленник тот самый лейтенант Концов, от брандскугеля которого зажегся и взлетел на воздух под Чесмой их главный адмиральский корабль? что станется тогда со мной?"
2
Я пробыл в плену около двух лет. Настал 1775 год. Вначале меня держали взаперти, в какой-то пристройке Эдикуля, семибашенного замка, потом в цепях, при одной из трехсот стамбульских мечетей. Дошел ли туда, на самом деле, слух, что в числе пленных у них находится Концов, или турки, потеряв надежду на мой выкуп, решили воспользоваться моими сведениями и способностями, - только они затеяли склонить меня к исламу. Мечеть, где я содержался, была на берегу Босфора. Из-за железной оконной решетки виднелось море. Лодки сновали у берега. Навещавший меня мулла был родом славянин, болгарин из Габрова. Мы друг друга вскоре стали понимать без труда... Он начал стороной наставлять меня в турецкой вере; хвалил мусульманские обычаи, нравы, превозносил могущество и славу падишаха. Возмущенный этим, я упорно молчал, потом стал спорить. Чтобы расположить меня к себе и к вере, которую он так хвалил, мулла исхлопотал мне лучшее помещение и продовольствие. Меня перевели в нижнюю часть мечети, при которой он состоял, начали давать мне табак, всякие сласти и вино. Цепей с меня, однако, не снимали. Сам вероотступник, учитель мой, по закону Магомета, не пил, но усердно соблазнял меня и манил: - Прими ислам, будет тебе вот как хорошо, цепи снимут, смотри, сколько кораблей; поступишь на службу, будешь у нас капитаном-пашой... Я лежал на циновке, не дотрагиваясь до предлагаемых соблазнов и почти не слушая его. Моим мыслям представлялась брошенная родина...
