...
Я, конечно, не помню, откуда взялась взбешенная Рябка и куда ее дел
Голован, после того как она захрипела, барахтаясь лапами и извиваясь всем
телом в его высоко поднятой железной руке; но я помню момент... _только
момент_. Это было как при блеске молоньи среди темной ночи, когда
почему-то вдруг видишь чрезвычайное множество предметов зараз: занавес
кровати, ширму, окно, вздрогнувшую на жердочке канарейку и стакан с
серебряной ложечкой, на ручке которой пятнышками осела магнезия. Таково,
вероятно, свойство страха, имеющего большие очи. В одном таком моменте я
как сейчас вижу перед собою огромную собачью морду в мелких пестринах -
сухая шерсть, совершенно красные глаза и разинутая пасть, полная мутной
пены в синеватом, точно напомаженном зеве... оскал, который хотел уже
защелкнуться, но вдруг верхняя губа над ним вывернулась, разрез потянулся
к ушам, а снизу судорожно задвигалась, как голый человеческий локоть,
выпятившаяся горловина. Надо всем этим стояла огромная человеческая фигура
с огромною головою, и она взяла и понесла бешеного пса. Во все это время
лицо человека _улыбалось_.
Описанная фигура был Голован. Я боюсь, что совсем не сумею нарисовать
его портрета именно потому, что очень хорошо и ясно его вижу.
В нем было, как в Петре Великом, пятнадцать вершков; сложение имел
широкое, сухое и мускулистое; он был смугл, круглолиц, с голубыми глазами,
очень крупным носом и толстыми губами. Волосы на голове и подстриженной
бороде Голована были очень густые, цвета соли с перцем. Голова была всегда
коротко острижена, борода и усы тоже стриженые. Спокойная и счастливая
улыбка не оставляла лица Голована ни на минуту: она светилась в каждой
черте, но преимущественно играла на устах и в глазах, умных и добрых, но
как будто немножко насмешливых. Другого выражения у Голована как будто не
было, по крайней мере, я иного не помню. К дополнению этого неискусного
портрета Голована надо упомянуть об одной странности иди особенности,
которая заключалась в его походке...
|
