Вы находитесь в первом периоде помешательства, и потому более или менее близкое выздоровление ваше весьма вероятно. К сожалению (это я говорю в скобках), вы не меланхолик, а маниак...
ш правый фланг, тогда как всякое неприятельское движение, сколько было опасно от юга, столько благоприятствовало от севера, ибо обращало нас (хотя и против воли нашей) к выгоднейшему положе..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
(Лыняеву.) А кабы не поручение, ты бы и не заехал ко мне, пожалуй?
Лыняев. Не заехал бы сегодня, дел ведь у нас с вами никаких нет.
Мурзавецкая. Да не все по делу; а так, навестить старуху, побеседовать?
Лыняев. Ведь у нас одна беседа: ближних судить. А мне некогда сегодня критикой заниматься, домой нужно.
Мурзавецкая. Ну, да как же! Деловой человек, важные занятия! А приедешь домой, на диван ляжешь, я ведь знаю. Все диваны пролежал, поминутно пружины поправляют.
Павлин приносит на подносе чайник, чашку и сахарницу. Анфуса наливает и пьет вприкуску.
Мурзавецкая (Анфусе). Вот тебе и работа, и пей сиди! (Лыняеву.) На что это похоже, как ты разбух!
Лыняев. Сердце у меня доброе, и совесть чиста, вот и толстею. Да теперь похудею скоро, забота есть.
Мурзавецкая. Вот редкость-то! Что за забота?
Лыняев. Волка хочется поймать, травленого. На след никак не попаду.
Мурзавецкая. Ах, ты, судья праведный! Ну, дай Бог нашему теляти да волка поймати!
Лыняев. Завелся в нашем округе какой-то сутяга, что ни съезд, то две-три кляузы, и самые злостные. Да и подлоги стали оказываться. Вот бы поймать да в окружной!
Мурзавецкая. Ах, какой храбрый! А ты вот что скажи: отчего ты людям-то не кажешься, ни у кого не бываешь?
Лыняев. Боюсь.
Мурзавецкая. Что ты, маленький, что ли?
Лыняев. Кабы маленький, так бы не боялся: маленькому-то не страшно.
Мурзавецкая. Да чего, скажи на милость?
Лыняев. Женят.
Мурзавецкая. Вот страсть какая! Бобылем-то разве лучше жить?
Лыняев. Кому не страшно, а я боюсь до смерти, и уж где есть девицы, я в тот дом ни ногой.
Мурзавецкая. Как же ты ко мне-то ездишь? Мы обе девицы: и я, и Глафира.
Лыняев. Ведь у вас монастырь: кротость, смирение, тишина.
... Старушка, сидевшая с Марьей Дмитриевной под окошком, была та самая тетка, сестра ее отца, с которою она провела некогда несколько уединенных лет в Покровском. Звали ее Марфой Тимофеевной Пестовой. Она слыла чудачкой, нрав имела независимый, говорила всем правду в глаза и при самых скудных средствах держалась так, как будто за ней водились тысячи. Она терпеть не могла покойного Калитина и, как только ее племянница вышла за него замуж, удалилась в свою деревушку, где прожила целых десять лет у мужика в курной избе. Марья Дмитриевна ее побаивалась. Черноволосая и быстроглазая даже в старости, маленькая, востроносая, Марфа Тимофеевна ходила живо, держалась прямо и говорила скоро и внятно, тонким и звучным голоском. 0,на постоянно носила белый чепец и белую кофту. - О чем ты это? - спросила она вдруг Марью Дмитриевну. - О чем вздыхаешь, мать моя? - Так, - промолвила та. - Какие чудесные облака! - Так тебе их жалко, что ли? Марья Дмитриевна ничего не отвечала. - Что это Гедеоновский нейдет? - проговорила Марфа Тимофеевна, проворно шевеля спицами (она вязала большой шерстяной шарф). - Он бы повздыхал вместе с тобою, - не то соврал бы что-нибудь. - Как вы всегда строго о нем отзываетесь! Сергей Петрович - почтенный человек. - Почтенный! - повторила с укоризной старушка. - И как он покойному мужу был предан! - проговорила Марья Дмитриевна, - до сих пор вспомнить о нем равнодушно не может. - Еще бы! тот его за уши из грязи вытащил, - проворчала Марфа Тимофеевна, и спицы еще быстрее заходили в ее руках. - Глядит таким смиренником, - начала она снова, - голова вся седая, а что рот раскроет, то солжет или насплетничает. А еще статский советник! Ну, и то оказать: попович! - Кто же без греха, тетушка? Эта слабость в нем есть, конечно. Сергей Петрович воспитания, конечно, не получил, по-французски не говорит; но он, воля ваша, приятный человек. - Да, он ручки у тебя все лижет. По-французски но говорит, - эка беда! Я сама не сильна во французском "диалехте"...
